canada goose femme pas cher Soldes Louboutin Chaussures louboutin outlet uk billig canada goose canada goose tilbud goyard pas cher longchamp bags outlet Monlcer udsalg YSL replica sac louis vuitton pas cher Canada Goose Pas Cher Canada Goose Outlet UK Moncler Outlet uk hermes pas cher Bolsos Longchamp España Moncler Jakker tilbud Parajumpers Jakker tilbud Ralph Lauren Soldes Parajumpers Outlet louis vuitton replica Moncler Jas sale Billiga Canada Goose Jacka Canada Goose outlet Billiga Moncler Doudoune Canada Goose Pas Cher Canada Goose Pas Cher Louboutin Soldes Canada Goose Pas Cher Hemers replica Doudoune Canada Goose Pas Cher prada replica Canada Goose Pas Cher Canada Goose Soldes Doudoune Canada Goose Pas Cher Canada Goose Pas Cher Canada Goose outlet Canada Goose outlet Canada Goose outlet

Знаковая деятельность животных. Уровень знаковой деятельности.

Психолингвистические проблемы речевого мышления (продолжение)

Б. «Именно произвольность (немотивированность) и услов­ность (конвенциональность) связи знака и предмета обозначения являются необходимыми атрибутами развитой формы зна­ка» [Солнцев 1977, 25].

В соответствии с этой позицией, например, «символы зани­мают как бы промежуточную позицию между не-знаками и собственно знаками (условными знаками). В. М. Солнцев, конечно, прав, стараясь различать развитые формы знаков от неразви­тых и подводя к мысли, что наиболее развитой, высшей знако­вой формой необходимо признать человеческий язык (другие человеческие формы коммуникации должны быть признаны ли­бо производными от языка, либо дополняющими его в комму­никации), но нельзя забывать, что все существующие развитые языки сохраняют и используют механизм мотивированности фор­мы языкового знака [Иллич-Свитыч 1976] в нарастающем объе­ме (Г. Пауль), а данные этносемиотики отмечают то же в сфе- pax символики, ритуала и т. п. самых развитых цивилизации современности. Таким образом, не следовало бы смешивать понятия «развитости» и «генетического возраста», о чем мы на­поминали выше со ссылкой на Л. Воронина, говоря об участии в функциях нашей психики механизмов, предшествующих ее нынешнему состоянию. Точно так же, скажем, генетически бо­лее древнее, чем письмо, изобразительное искусство нельзя наз­вать «системой, менее развитой, чем язык», а дистанция между врожденными мимическими движениями и искусством пантомимы Марселя Марсо, видимо, не меньшая, чем между древ­нейшей и нынешней стадиями развития языка.

В. Представляется целесообразным рассматривать любой семиотический объект в том или ином «диапазоне знаковости» (термин Ю. С. Степанова): подбор диапазонов, будучи опера­цией в значительной мере эмпирической, все же выгодно отлича­ется от почти полностью интуитивных делений объектов на «знак/не-знак», «язык/не-язык». Со временем, несомненно, бу­дут выработаны критерии для каждого диапазона, что позволит достаточно строго формализовать сам процесс подбора. Уже сейчас можно говорить, однако, об основательности выделения «трех типов языков» [Ветров 1968, 82—97], «десяти типов основ­ных знаковых систем» [Степанов 1971, 81—84], «пяти типов кон­тактов» [Revesz 1946, 241] (внутри коммуникативных систем жи­вотных и человека), «шести видов знаков» [Sebeok 1976, 117— 142]. Это кажется перспективнее простого деления на «знаки» (человека) и «сигналы» (животных) [Мартынов 1978] в свете данных зоосемиотики, к анализу которых мы переходим.

Коммуникативные системы животных и «диапазон» знаковости

Интуитивно понятны (т. е. известны как обязательно сущест­вующие) кардинальные качественные различия между коммуникативными системами животных и человека. Но «в науке яв­ляется самым трудным как раз то, что интуитивно понятно» [Лосев 1976, 23]: исчерпывающего перечня таких различий нет, как нет и необходимого перечня сходных или одинаковых средств коммуникации. И уж совсем отсутствуют достоверные и основательные (не говоря о деталях) сопоставления, касаю­щиеся потенций высших животных в процессе их обучения зна­ковой деятельности, особенно при обучении животных людьми. Ф. Энгельс хорошо понимал, что в условиях естественной среды и «своей» системы животные, «даже самые развитые из них», обмениваются сообщениями и без членораздельной речи [1], так как то, что должно быть обозначено в сигнале, не требует более сложного знака. Совсем иначе, продолжает Энгельс, «обстоит дело, когда животное приручено» людьми, когда расширяется круг их потребностей, представлений, когда они попадают в ус­ловия необходимости понимать то, что в естественных условиях отсутствовало: «…в пределах своего круга представлений он (попугай. — И. Г.) может научиться также и понимать то, что он говорит» [2].

Подчеркивание Энгельсом «предела своего круга представ­лений» отводит любые намеки на антропоморфизм: то, что именно и как понимает попугай сказанное человеком и сказан­ное им самим, указывает на безусловные различия между человеком и животным. Тем менее нужны и тем более вредны попытки умалить потенции высших животных.

Уровень знаковой деятельности, естественно, связывается с интеллектуальным уровнем, но далеко не всегда при этом априорные тезисы уступают место объективным фактам. Н. Тинберген прослеживает явственную линию усложняющегося и гиб­кого поведения животных, выходящего далеко за рамки инстинк­та, и сдержанно отмечает: «Наше абстрактное мышление, спо­собность к общим представлениям и умение устанавливать причинно-следственные связи — все это с успехом могло вырасти из тех или иных особенностей поведения животных» [Тинберген 1968, 189]. Но К. Фабри, не оспаривая фактов и не приводя контраргументов, возражает: «Животные, в том числе челове­кообразные обезьяны, не в состоянии устанавливать причинно- следственные связи. Тем более они не способны образовывать отвлеченные понятия, неразрывно связанные с членораздель­ной речью» [Фабри 1968, 191]. Иными словами, способность к формированию отвлеченных понятий априорно связывается толь­ко со способностью к членораздельной речи, а отсутствие по­следней — с неспособностью к абстракции. Мы уже указывали на факты, опровергающие такие представления [Горелов 1977, 19772]. Ниже будут приведены данные, которых не было в рас­поряжении К. Фабри и которые безусловно подтверждают пози­цию Н. Тинбергена, причем данные относительно коммуникатив­ного обучения, где процессы абстрагирования, переноса и обобщения происходят на знаковом уровне, т. е. неизбежно предпо­лагают полную сформированность соответствующих возможно­стей на уровнях перцепции и предметных действий.

Оценивая результаты решения задач, которые осуществля­ют шимпанзе в природных условиях в ситуациях, подготовлен­ных экспериментаторами, Л. А. Фирсов отмечает, что еще при жизни И. П. Павлова «привычные рамки прежних гипотез, имевшие претензию именоваться теориями (Л. А. Фирсов здесь имеет в виду не самого И. П. Павлова, а некоторых его сотруд­ников.— И. Г.) стали неумолимо раздвигаться под напором все умножающихся новых фактов» [Фирсов 1977, 68].

Яндекс.Метрика