canada goose femme pas cher Soldes Louboutin Chaussures louboutin outlet uk billig canada goose canada goose tilbud goyard pas cher longchamp bags outlet Monlcer udsalg YSL replica sac louis vuitton pas cher Canada Goose Pas Cher Canada Goose Outlet UK Moncler Outlet uk hermes pas cher Bolsos Longchamp España Moncler Jakker tilbud Parajumpers Jakker tilbud Ralph Lauren Soldes Parajumpers Outlet louis vuitton replica Moncler Jas sale Billiga Canada Goose Jacka Canada Goose outlet Billiga Moncler Doudoune Canada Goose Pas Cher Canada Goose Pas Cher Louboutin Soldes Canada Goose Pas Cher Hemers replica Doudoune Canada Goose Pas Cher prada replica Canada Goose Pas Cher Canada Goose Soldes Doudoune Canada Goose Pas Cher Canada Goose Pas Cher Canada Goose outlet Canada Goose outlet Canada Goose outlet

Жалобы пациента на плохое настроение и скованность. Скованность как следствие соматических симптомов.

Истории болезни и процесс терапии (продолжение)

На первой стадии лечения пациент сидел в группе молча, почти непод­вижно, в тревоге оглядываясь вокруг себя. Когда с ним заговаривали, он рас­сказывал о чувстве диффузного страха, подавлявшем его, который он не мог ни с чем конкретно связать. Он выражал сильное желание откровенности и честности в группе. В ходе динамики переноса группа воспринималась им все более враждебной. В особенности его пугали агрессивные споры, на которые он отвечал все большим эмоциональным уходом в себя. При расспросах об этом он вспомнил, что в семье любые формы открытого эмоционального спо­ра и, особенно, проявления агрессии были запрещены. Всякие попытки к это­му душились родителями в зародыше, чаще с замечанием, что подобные не­контролируемые сцены в порядочной семье неуместны. Ребенком он почти никогда не плакал.

На эмоциональные сцены в групповом процессе, воспринимавшиеся им как угрожающие и агрессивные, он отвечал чувством дереализации и силь­ным сомнением в искренности группы и терапевта, о котором, однако, не от­важивался говорить. Вместо этого он жаловался на невротическую зажатость своей семьи, университета, общества в целом. Себя же самого он выставлял нуждающимся в помощи по поводу соматических симптомов, «жертвой бес­человечного общества». При этом он давал понять, что считает себя одарен­ным, способным, интеллектуальным, призванным решать большие задачи. Его симптомы представлялись ему необъяснимым пятном на идеальном представ­лении о себе. Каждую попытку группы разобраться в том, как он в действи­тельности воспринимает свои трудности, какие желания, разочарования и аг­рессивные чувства с этим связаны, он в ужасе отвергал, замыкаясь в себе, когда группа отказывалась принять его объяснение происходящего жалобами на общество в целом. Подавленность, ощущаемая пациентом, позволяла пред­полагать его выраженную латентную суицидальность. В силу этого ему были дополнительно предоставлены еженедельные сеансы индивидуальной тера­пии с групповым психотерапевтом.

Уже на первом таком сеансе он сказал, что чувствует себя обязанным рассказать группе о своих перверсных действиях, но не смеет из-за сильного страха. Ни о чем же другом он говорить не может, поскольку тогда будет чув­ствовать, что избегает своей главной проблемы и не принимает лечение все­рьез. В основном поэтому он прекратил свою первую групповую терапию. Тогда он рассказал об этом прежнему психотерапевту, и симптом внезапно исчез после ее насмешливого предложения «все это бросить». Фантазии с ре­зиновыми трусами появлялись с тех пор лишь во сне, но связанное с первер­сией и сексуально-перверсными фантазиями чувство вины, о котором он не отваживался говорить в группе, оставалось. На это ему было сказано, что он может говорить в группе о своем симптоме, когда захочет, что было им вос­принято с большим облегчением.

На индивидуальной терапии говорилось, в основном, об отношениях пациента с подругой. Кроме членов терапевтической группы, она была един­ственным человеком, с которым он общался, и отношения с ней воспринима­лись с амбивалентным чувством. С одной стороны, он с гордостью и удовлет­ворением сообщал о сексуальных отношениях с ней, которые помогали ему чувствовать себя более сильным и отказаться от своего перверсного мастурбационного ритуала. С другой стороны, он обвинял подругу в своей изоляции. Она отпугнула его друзей своей скованностью и тревожностью. Его фантазии оставить подругу и познакомиться с другими женщинами, с которыми ему было бы лучше, вызывали в нем, однако, сильное чувство вины и неуверенно­сти. Он считал, что подруга преследует его своей ревностью. В постоянных спорах с ней он пытался избавиться от этого чувства вины. Он страдал оттого, что не может считать ее интеллектуальным собеседником так же, как мать и сестер. Поэтому он чувствовал себя скованным и контролируемым, особенно в присутствии других людей.

В то время как он гордился внешностью подруги, он отвергал ее страхи и проблемы как нечто презренное. Одновременно он боялся, что подруга не­довольна им и желала бы видеть в нем сильного, бесстрашного мужчину. В связи со скованностью, которую он чувствовал, бывая с подругой на людях, он вспомнил о «дипломатических приемах» в семье, где он должен был доказы­вать свою благовоспитанность. Эти ситуации он воспринимал как чрезвычай­но неприятные, краснел и замолкал. С тех пор у него остался страх, что при посторонних он все время делает что-то не так.

Проецируемые на подругу страхи и постоянные упреки приводили к по­стоянным спорам из-за пустяков, сопровождавшимся побоями, слезами, угро­зами расстаться и, наконец, примирением в изнеможении. Пациент вспоми­нал, как в спорах его подавляла и терроризировала мать. Ее упреки: «как ты можешь так поступать со мной», «такое не говорят своей матери» – вызывали у него сильное чувство вины. Когда мать в конфликтных ситуациях прикрыва­лась своими психосоматическими симптомами и жаловалась на боли, он все­гда чувствовал себя виновником этого, был беспомощным и бессильным. Эта ситуация воспроизводилась в симбиотически-амбивалентных отношениях с подругой. Он страдал от убеждения, что не может достаточно дать ей, что его чувства к ней недостаточно сильны и откровенны и что он может потерять ее из-за своей бранчливости.

Проработка чувства вины и неспособности отграничиться от подруги в этой первой фазе индивидуальной терапии определялась усилиями освободить пациента от подавлявшего чувства вины. Когда он говорил на терапии о своем лихорадочном поведении и торопливой речи, он вспоминал, что всегда боялся разочаровать мать и огорчить ее. В семье его отношения с матерью считались особенно близкими, и он всегда боялся разрушить их своим поведением.

Он никогда не получал истинного участия со стороны родителей. От его жалоб на плохое настроение и скованность, особенно усилившихся после пере­несенного туберкулеза, они всегда отделывались замечанием, что у него для этого нет никаких оснований. Пациент видел в этом еще один упрек и чувствовал себя неудачником, который не в состоянии мужественно переносить свои болез­ни и страхи. Эта динамика повторялась в отношениях переноса на индивиду­альной терапии. Он тревожно опасался рассердить психотерапевта, быть ей в тягость и предъявлять на нее права. В группе он постоянно подчеркивал, как сильно укрепляет его индивидуальная терапия. Эти частые заверения носили при этом отчетливо требовательный и заклинающий характер. Он не хотел до­пустить, чтобы психотерапевт что-то требовала от него или агрессивно на него реагировала. Сообщения о симбиотических отношениях с подругой, в которых он отреагировал свой архаический страх расставания, сначала аналитически не интерпретировались, хотя было ясно, что при этом он, в сущности, говорит о своих отношениях с психотерапевтом. Каждую попытку анализа своих чувств он воспринимал как непосредственное нападение, на которое реагировал глубоким разочарованием и эмоциональной отгороженностью.

Динамика болезни – предыдущая | следующая – Поведение пациента в группе

Психосоматическая терапия. Оглавление

Яндекс.Метрика