canada goose femme pas cher Soldes Louboutin Chaussures louboutin outlet uk billig canada goose canada goose tilbud goyard pas cher longchamp bags outlet Monlcer udsalg YSL replica sac louis vuitton pas cher Canada Goose Pas Cher Canada Goose Outlet UK Moncler Outlet uk hermes pas cher Bolsos Longchamp España Moncler Jakker tilbud Parajumpers Jakker tilbud Ralph Lauren Soldes Parajumpers Outlet louis vuitton replica Moncler Jas sale Billiga Canada Goose Jacka Canada Goose outlet Billiga Moncler Doudoune Canada Goose Pas Cher Canada Goose Pas Cher Louboutin Soldes Canada Goose Pas Cher Hemers replica Doudoune Canada Goose Pas Cher prada replica Canada Goose Pas Cher Canada Goose Soldes Doudoune Canada Goose Pas Cher Canada Goose Pas Cher Canada Goose outlet Canada Goose outlet Canada Goose outlet

Психотерапевтические эффекты

Психотерапевтические эффекты

Л. Шерток считает, что между психоаналитической процедурой и процессом гипнотизации существует глубокая связь. К этой мысли он возвращается многократно. «…Сама психоаналитическая ситуация не лишена гипногенных элементов: сосредоточенность, молчание, положение лежа, тишина создают условия для на¬чала сенсорной депривации. Молчание также может действовать двояким образом: с одной стороны, оно благоприятствует фантазматической активности; с другой – может вызывать модификации в состоянии сознания, которые позволяют объекту психоаналитической процедуры переходить с одного уровня регрессии на другой, пока он не достигнет форм коммуникации, специфических для гипноза» (с. 189). «Такие психоаналитики, как Кьюби, Марголин, Гилл и Бренман, активно интересуются гипнозом» (с. 190). «В «декоративно-сценической» стороне психоаналитического сеанса всегда присутствует элемент гипноза, гипноз всегда лежит в основе сеанса психоанализа, и сама теория психоанализа никогда не появилась бы на свет, если бы Фрейд не занимался гипнозом» (с. 199) и т. д.
Отметим, что Л. Шерток неустанно подчеркивает роль, которая отводится современными «ревизионистами» психоанализа проблеме эмоциональных отношений, складывающихся между врачом и больным. По поводу такого подхода следует сказать, во-первых, что при этом обращается внимание на действительно первостепенно важный терапевтический фактор; во-вторых, что этот подход отличается ярко выраженным гуманизмом, проявляющимся в стремлении рассматривать терапевтический процесс как связанный с воздействием на личность больного, а не на отдельные функции его психики; в-третьих, что, затрагивая проблему этих эмоциональных отношений, мы вступаем в область, еще очень мало теоретически разработанную, где уверенно логически доказывать что-либо так же трудно, как уверенно логически опровергать. Вместе с тем общий характер объяснений, предлагаемых Л. Шертоком, дает повод лишний раз задуматься над несходством путей, которыми развивалась психотерапия за рубежом и в Советском Союзе.
Мы можем теперь уточнить, в чем заключаются различия между подходами к парадигме бессознательного, наметившимися в западной литературе и в нашей. Эти различия выступают достаточно отчетливо и во многом объясняются общими традициями, определявшими на протяжении десятилетий развитие советской психологии и психотерапии, с одной стороны, и эволюцию психоаналитических воззрений — с другой.
Для психоаналитических исканий прочно сложившейся традицией является выводить детерминацию настоящего из регрессии к далеким, фазам онто- и даже филогенеза, широко связывать различные проявления душевной жизни в условиях нормы и особенно патологии с более или менее произвольными представлениями об «архаических» фазах созревания психики. Критика, которой подвергались в свое время, в рамках самой же психоаналитической школы, работы Ференчи, Мелани Клайн и др., подчеркнула, однако, что обобщения, создаваемые на этом пути, остаются в лучшем случае лишь более или менее эффектными метафорами, путь от которых до подлинного раскрытия механизмов исследуемого явления или процесса еще очень долог. И создается впечатление, что, когда Л. Шерток определяет как основной принцип своего credo идею регресса к «первичному», «симбиотическому», «архаическому», «слитному» отношению, он, указывая на неоспоримо реальный факт измененности психологических связей субъекта, который подвергается психоаналитическому или гипнотическому воздействию, с миром, раскрывает этот факт, оставаясь также, скорее, во власти только метафор. Но возможны ли здесь вообще какие-то другие пути? Сформулируем некоторые соображения по этому поводу.
Основной формой эмоционально окрашенных отношений, складывающихся между врачом и больным при психотерапии, является прежде всего отношение межличностного общения. Поэтому анализ этого отношения достигает какой-то степени глубины, только если он основывается на определенной концепции природы межличностного общения, на определенной теории функциональной структуры этого процесса, на определенном представлении о его явных и скрытых психологических компонентах.
Мысль о том, что сущность общения исчерпывается его формально-информационным, содержательно-логическим аспектом, является сегодня уже давно пройденным этапом. Мы хорошо знаем теперь, что в функциональную структуру процесса общения входят и многие другие факторы, и в частности фактор внушения, который вплетается в эту структуру иногда настолько скрытым образом, что ни один из участвующих в процессе общения может этого даже не подозревать. А поскольку это обстоятельство относится и к психотерапевтическому процессу, мы ни при каких условиях не можем, конечно, исключить зависимость лечебных результатов последнего (тем более если лечение сильно – на годы – растягивается во времени, как это сплошь и рядом имеет место при психоанализе) от механизма суггестии. В этой связи позиция Л. Шертока, указывающего па близость методик психоанализа и гипноза, несомненно, обоснованна. Мы подчеркиваем это обстоятельство потому, что оно важно и в плане истории нашей критики психоанализа. Мысль о том, что наблюдаемые в определенных случаях благоприятные эффекты психоаналитического лечения могут объясняться воздействием гипнотическим, вмешивающимся в систему отношений между больным и врачом совершенно независимо от намерений последнего, звучала в высказываниях советских критиков психоанализа еще в 20 – 30-х гг. очень отчетливо.
То, что общение с помощью речи выполняет функцию передачи не только формализованной информации, но и эмоциональных оттенков, является уже трюизмом. Но лишь сравнительно недавно (симпозиумы АН СССР по проблеме механизмов речи, проходившие в 1974 и 1978 гг. в Ленинграде, работы Л. А. Чистович, В. А. Кожевникова, Г. С. Рамишвили и др.) удалось лучше понять, что эмоциональный аспект речи имеет свой специфический дискретный «алфавит», что сто активность опирается на определенные (преимущественно правополушарные) мозговые системы и что по мощи своего воздействия на поведение и психику, а также по своему «филогенетическому возрасту» он не только не уступает аспекту содержательно-смысловому, но в некоторых случаях его даже значительно превосходит. Этот «язык» врожденно воспринимаем не только всеми людьми Земли (независимо от их возраста и уровня культуры, о чем немало ярких страниц было написано Леви-Брюлем, Миклухо-Маклаем и другими), но даже высшими животными (собаки и обезьяны, как это было показано во многих экспериментах, реагируют даже на предельно тонкие и сложные нюансировки этого «язы¬ка»). В еще большей степени значимость и универсальность эмоционального аспекта общения выступает в том случае, если общение имеет невербальный характер. Физиологические реакции детей и животных на положительные («добрые», «ласковые») и отрицательные («пугающие», «угрожающие») эмоциональные оттенки человеческого голоса могут иметь, как это было показано в ряде работ последнего времени, отчетливо выраженный характер. О вредных последствиях для нормального развития ребенка длительного отсутствии положительных сигналов этого типа было написано после классических работ Г. Харлоу очень много.
Эта органическая включенность эмоционального, аффективно-чувственного аспекта в процесс общения заостряет вопрос о существующей у человека неодолимой потребности находиться с окружающим миром не только в связи смысловой, но и в определенных эмоциональных, «чувственно-симбиотических» отношениях. На ранних фазах онтогенеза подобные чувственные связи составляют основу общения с окружающим, и то время как у взрослого наряду с ней существует и рационально логический аспект общения. Последний может у взрослого даже преобладать, но предпосылки и, главное, стремление к активному непосредственно-чувственному взаимодействию с окружающим, и прежде всего с окружающим миром людей, потребность во включенности в этот мир, у взрослого также, конечно, сохраняется. Вспомним хотя бы трагедию Раскольникова из романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», возникшую именно из-за разрыва его чувственных связей с другими людьми, из-за его «отчужденности» от других людей, – и таких примеров и классическая литература, и жизнь дают бесконечно много.
Учитывая, какое большое значение имеет для душевного здоровья человека его нормальная включенность и систему эмоциональных контактов с другими людьми, легко понять огромную терапевтическую ценность подобных контактов. Эмпатия, сочувствие, сопереживание являются факторами, которые более всего способствуют эмоциональной интеграции человека с миром, восстановлению его нарушенных чувственных связей с окружающим. Поэтому там, где речь идет о лечении не¬фармакологическом и нехирургическом, там, где в цент¬ре клинической картины синдромы преимущественно функциональные (истерические, фобические и др.), можно почти всегда видеть, как эти нарушения редуцируются, тускнеют по мере углубления эмоционального контакта, создающегося между врачом и больным и устраняющего ту «внутреннюю напряженность», ту атмосферу одиночества, покинутости, которая почти всегда скрыто питает подобные симптомы.
Означает ли все это приближение в какой-то мере к трактовкам психоаналитиков, подчеркивающих роль эмоциональных отношений в психоаналитической ситуации как главного фактора терапевтического процесса? Да, безусловно, но в еще большей степени это означает возвращение к гораздо более ранним настойчивым призывам целого ряда выдающихся русских гуманистов, терапевтов и философов, которые еще в конце XIX – начале XX в. указывали – вслед за М. Я. Мудровым и Г. А. Захарьиным, с одной стороны, Л. Н. Толстым и А. П. Чеховым – с другой, на роль «стремления к благу больного», на «бережение больного», на «любовь» к больному, на необходимость «жалеть» больного как на «главную силу», на которую должен опираться врач.
Поддержка такого понимания требует со стороны психоаналитиков большого мужества, потому что оно бросает вызов неоправданным претензиям психоанали¬тического профессионализма. Ведь за этим пониманием довольно отчетливо обрисовывается мысль, что весь почти вековой путь психоанализа может завершиться идеей, звучавшей неоднократно и вне какой бы то ни было связи с психоанализом, – идеей о том, что главная сила психотерапевта в… человечном отношении к больному, в его желании исцелять, в «сердечности» связей, которые возникают между ним и больным. При наличии этой аффективной тональности осуществится и лечебный эффект (что самое обескураживающее для профессионалов) – относительно независимо от того, какая методика, какая техника будет применена терапевтом. А не будет этой тональности, не произойдет и исцеления, сколь бы глубоким ни было теоретическое осмысление врачом сложных законов психической жизни человека, ибо одного только понимания при попытках психологического воздействия (на человека!), по-видимому, принципиально недостаточно.

В заключение хотелось бы отметить следующее.
Мы пытались оттенить различия между объяснения¬ми психотерапевтических эффектов, которые даются советскими и западными исследователями. Естественно, возникает вопрос: нет ли среди различных направлений психоанализа более близких к нашим представлениям. Отвечая, нельзя не указать на концептуальный подход, который связывает психотерапевтические сдвиги прежде всего с особенностями процессов общения, происходящих в малых социальных группах. Это – «динамическая» психиатрическая концепция, разрабатываемая Г. Аммоном и его школой.
Подчеркивание важности социальных факторов формирования сознания; решительное отклонение бытующих поныне в западногерманской психиатрии представлений о генетической предопределенности агрессивности человека; акцент на особой зависимости черт личности от рано возникающих эмоциональных связей между ребенком и микрогруппой, в состав которой он входит; и, соответственно, – стремление не столько расшифровывать в условиях психотерапии символику синдромов, сколько добиваться на основе контакта с больными его эмоциональной интеграции со всем окружающим его реальным миром, – вот основные черты, характерные для направления, созданного Г. Аммоном. Они, несомненно, не тривиальны для современного психоанализа и во многом перекликаются с идеями, защищаемыми советскими учеными.
И вторая мысль.
Хорошо известно, какой разрушительной силой обладает слово, несущее тягостную, трагическую информацию, и мы представляем себе патофизиологические и биохимические механизмы таких воздействий. Но знаем ли мы, как, подчиняясь каким закономерностям стимулируют психологическую и физиологическую защиту слова противоположного регистра, слова, говорящие об эмпатии, слова, преодолевающие чувство одиночества, углубляющие связь человека с миром? Утверждать это было бы иллюзией.
К этому надо добавить, что более широкое использование в клинической практике идей «сочувствия», «добра», «любви» – это отнюдь не отказ от научного подхода к проблеме этих нравственных и философских категорий.
Напротив, это подъем их проблематики на новый, более высокий теоретический уровень. Это – придание подобным категориям необычного для них клинического и психофизиологического смысла. Но здесь мы касаемся
вопросов, рассмотрение которых уже явно выходит за рамки задач настоящей вступительной статьи…
Ограничимся поэтому пожеланием, чтобы предлагаемая советским читателям монография – книга умная, говорящая о духовной смелости ее автора и очень на данном этапе нужная, – встретила у них добрый прием.

Проф. Ф. В. Бассин

Яндекс.Метрика
http://www.arsenalplayershop.com/2017-18-ARSENAL-KITS-SHOP/Alexis-Sanchez-Arsenal-2017-18-Jersey-For-Women-Youth http://www.arsenalplayershop.com http://www.ncaaplayershop.com http://www.ncaaplayershop.com/NCAA_Alabama_Crimson_Tide_Football_Jersey_Online_Store/Mens_Eddie_Lacy_University_Football_Jersey_In_Adult_Size_S_M_L_XL_2XL_3XL http://www.realmadridplayershop.com/2017-18-REAL-MADRID-KITS http://www.atleticomadridplayershop.com/Atletico-Madrid-2017-18-KITS http://www.saintgermainplayershop.com/psg-2017-18-kits.html http://www.barcelonaplayershop.com/2017-18-barcelona-kits-for-sale.html