Яндекс.Метрика

Истории болезни и процесс терапии (продолжение)

Ютта: повторный патогенный симбиоз как укрепление симптомов

Пациентка Ютта, книготорговец, 31 год, к началу терапии работала у меня помощницей секретаря. Она поместила свою полуторагодовалую дочь в пси­хоаналитический детсад при берлинском институте Немецкой Академии Пси­хоанализа, где руководителем была Гизела Аммон. Ребенок поначалу с трудом осваивался в обстановке, демонстрируя психосоматические расстройства в форме тяжелых нарушений пищевого поведения. По мере же того, как ребе­нок начинал чувствовать себя хорошо в детсаду, у пациентки все более стал проявляться депрессивный аффект и снижение внимания к своему внешнему виду, что поначалу скрывалось за интеллектуальным, светским фасадом. Ког­да ей указали на это на родительской группе и посоветовали пройти психоте­рапию, она призналась, что с самого начала имела ощущение необходимости проработки собственных трудностей. У нее был сильный страх терапии, недо­ставало мужества начать ее. Маленькая дочь стала своего рода ее послом, она представила то, что, собственно, чувствовала мать. С большим страхом пациентка начала работать в терапевтической группе, поскольку ей было сказано, что иначе ребенку нельзя помочь. Она была высокого роста, очень худой, оде­валась экстравагантно, производя при этом впечатление некоторой неряшли­вости. Ее моторика характеризовалась скованностью и заторможенностью, выражение лица было маскообразным, голос хриплым, срывающимся. Она непрерывно курила.

Она стала жить отдельно от родителей 8 лет назад, ее образ жизни характеризовался частой сменой места жительства, профессии и партне­ров. Отец ее дочери был студентом педагогического института, который расстался с ней, когда она отказалась прервать беременность. Она жила с ребенком в маленькой некомфортабельной квартире и работала нерегуляр­но, поскольку, как она говорила, постоянно удерживать рабочее место ме­шали вегетативные нарушения в форме повышенной утомляемости, голов­ных болей, расстройств пищеварения. В первой беседе бросился в глаза ее псевдоэротический маскарад, за которым скрывались сильная тревога и на­стороженность.

Пациентка была единственной дочерью в семье, где было еще три брата значительно старше ее. Отец работал в маленьком городе архитектором стро­ительного управления. В семье он выполнял функцию кормильца, в осталь­ном оставаясь тенью. Пациентка описывала его как мягкого, сочувствующего человека. Последнее слово всегда оставалось за матерью, конфликты с ней всегда завершались его бегством в свою работу, позднее сыновья перестали уважать его.

Мать она описывала как строгую, аскетичную женщину. Она была гла­вой семьи. После рождения трех сыновей ей страшно надоело беременеть. Она не хотела больше иметь детей вообще, в особенности дочь. С самого на­чала из-за пациентки у родителей возникло соперничество. Мать, не хотевшая ребенка и отвергавшая его за то, что это была девочка, при этом ревниво пре­пятствовала контактам с отцом, приветствовавшим рождение дочери. Ее от­ношение к дочери характеризовалось механической чрезмерной заботливос­тью, с одной стороны, и внезапными вспышками гнева, при которых она бра­нила и избивала ее – с другой.

Процедура питания представляла собой господствующую форму комму­никации между матерью и дочерью. В раннем детстве перекармливание при­вело к чрезмерной полноте, вызывавшей насмешки окружающих. Несмотря на это, мать всегда полностью удовлетворяла ее аппетит, что сближало с ней пациентку. Позже при приступах голода она сама бежала к холодильнику, что­бы запихивать в себя все без разбора. Мать привязывала к себе больную, кро­ме того, и тем, что обязывала ее помогать по дому, отделяя ее тем самым от общения с братьями, которые могли играть, читать и выходить из дома, в то время как пациентка всегда должна была делать что-то по хозяйству под на­блюдением матери. Внимание пациентки к дочери концентрировалось на уровне ее психосоматических реакций. Она говорила о нарушениях сна. гиперфагии, бронхите дочери, за­держке развития ее речи, считала себя виноватой в этом и хотела устранять это чисто медицинским путем. Страх контакта с дочерью носил архаические садомазохистские черты. Она, например, была не способна поднять ребенка, когда та ударилась и разбила себе в кровь голову. Пришлось вмешаться отцу пациентки, который был в это время у них с визитом. Он поднял девочку, ока­зал ей помощь и успокоил.

Группа отреагировала на это сообщение пациентки, поданное как само­обвинение, предположением, что это она хотела бы, чтобы ее поднял и уте­шил отец, который не делал этого, поскольку в семье с ним не считались, и он вынужден был искать убежища в работе. Пациентка не согласилась с этим, считая, что ей предопределено оставаться неудачницей в ролях жены, матери и человека.

Стало ясно, что пациентка повторяла в своем отношении к терапевти­ческой группе амбивалентно-симбиотическое отношение к собственной мате­ри. С матерью она также могла общаться лишь как дефектное существо с по­мощью своих болезней, энуреза, нарушений пищевого поведения и менстру­альных судорог. Собственные же интересы и потребности пациентки матерью жестко подавлялись. «Моя мать выколотила из меня мои собственные жела­ния», – говорила она. Отношение к группе так же, как и к матери, характери­зовалось ригидной фиксацией на психосоматическом уровне и шизоидным отщеплением всех других измерений ее жизненной ситуации. Она прерывала свое укоризненное молчание, лишь чтобы говорить о психосоматических сим­птомах – своих и дочери. Поскольку ничего в этой ситуации не менялось и она отвергала всякое участие группы, она заняла, таким образом, большое место в жизни группы, что усиливало ее неосознаваемое чувство вины и усугубляло симптоматику.

Она контролировала происходящее в группе и доминировала в ней с по­мощью своего симптоматического поведения так же, как в детстве держала за горло мать и первичную группу своей симптоматикой – динамика, которую она не осознавала и следовала ей непроизвольно. Преобладавший в момент терапии симптом пониженного питания она воспринимала с большой гордос­тью. Этот симптом невозможно было у нее ни «отнять», ни «отговорить» от него. Казалось, что она демонстрировала, что не нуждается в питании и мо­жет так же спокойно обойтись без терапевтических усилий группы. Ее физи­ческая слабость не позволяла ей, однако, продолжать работать, она часто уволь­нялась, придерживаясь постельного режима. Она ненавидела работу помощ­ника секретаря и испытывала на работе сильную тревогу, тахикардию, судо­рожные подергивания, приливы жара и холода, мешавшие работать. Все это она накапливала как боеприпасы для сеанса терапии, чтобы жаловаться на это и одновременно обвинять себя в этом. Группа реагировала на это, с одной стороны, все более агрессивно, с другой стороны – с чувством вины. Она на­чала сомневаться в своей возможности помочь и вскоре чувствовала себя столь же жалко, как и пациентка.

Проработка деструктивной агрессии – предыдущая | следующая – Углубляющаяся симптоматика пациентки

Психосоматическая терапия. Оглавление